• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
17:21 

Что-то в нем изменилось,
Что-то ушло на дно;
Спор проиграл он с Богом -
Вода не превратилась в вино.
Любви, как ни старался,
Так не случилось с ним.
Один он в конце остался,
Один - и ни с кем другим.
Свою монету он бросил,
Она утонула в пруду;
Правда вот пруд давно высох:
К нему не дойти никому.

16:45 

"Семья - это работа", "любовь - это работа над собой"... Я думаю, что такие вот представления есть сугубо ошибочные представления. Можно было бы даже назвать их выражением бича бездуховности (к коей относится и надуманная духовность) нашего века. Никогда и ни в коем случае не стоит воспринимать любовь или семью как работу. Такое восприятие слишком "телесно": оно принимает во внимание человека исключительно в его психофизических характеристиках. Исключительно в таких характеристиках искомое определение и правда резонно. Чисто психологически мы и правда можем уставать от семьи, терять себя в быту и так далее. Чисто психологически мы и правда можем сначала не уметь любить - и этому надо учиться. Однако, выражаясь, например, словами философской антропологии начала 20 в., человек есть не только тело и душа (сознание), но еще и дух. Телом и душой человек обладает, духом же он "бытует". По-настоящему сущность человека кроется за границами души и тела и поэтому в своей сущности лишена проблем последних. С точки зрения человеческого духа, который по выражению Плеснера есть "совместность", ни любовь, ни семья как выражение любви не могут выступать как работа, как усилие. Единственное усилие, которые они, возможно, предполагают - это усилие не забывать себя, свое основание.

23:15 

Есть вещи, которые ты должен потерять. Есть - которые должен найти. Ну а еще есть вещи, которые ты никому не должен. За них и держись, дружище.

Держись за тот ночной балкон с сигаретами и пивом, во времена которого ты размышлял о глубине дружбы. Держись за плюшевого мишку, согревавшего твою постель в раннем возрасте. Держись за единственную ночь с женщиной без имени, ночь, подарившую тебе лучший секс за всю твою жизнь. Держись за день, когда ты наплевал на все и провалялся в постели с бутылкой текилы, горланя самые громкие и искренние в своей жизни песни. Держись за секунду, заставившую тебя залезть в мусорку и вытащить обратно старые и такие родные остановившиеся часы. читать дальше Держись, ибо кроме тебя это уже никто не удержит.

@музыка: Scott McKenzie - If You're Going to San Francisco

00:47 

Я мог бы полюбить тебя, мог бы возненавидеть. К сожалению, ты сделала все, чтобы я просто прошел мимо. Да, ты даже себя убила.

00:26 

Рудольф Гейне

«Кто-то должен был умереть. Кто-то всегда умирает» - пишет Рудольф Гейне и думает об Иисусе. Кружка вина, солнечные блики, веранда за окном.

«Можно сказать, - продолжает он, - Что звезды просто любезно согласились пропустить нас вперед». Они просто сильнее, думает Рудольф Гейне, сильнее духом, что могут жить в ожидании смерти тысячелетия.

«Когда звезды придут на землю, они увидят, что все уже произошло. Кто-то должен был умереть. Возможно, им станет от этого легче».

Мысли Рудольфа путаются. Он делает глоток вина и закуривает. Дым медленно стелется по комнате, тогда как Гейне уже ходит из стороны в сторону.

«Вот, например, как если бы я очнулся в этой жизни не ребенком, но уже сорокалетним мужчиной, сразу, с уже прожитой жизнью. Я бы испытал облегчение: все, что случилось – уже случилось, и это сделал не я. Кто-то другой сделал за меня всю работу».

«Возможно, я даже спокойно бы перенес наказание, будучи внутренне свободным от чувства вины».

Рудольф Гейне вышел на улицу, на веранду. «Что же, - написал он, - молодость – это и есть работа? С позиции общего неважно, что ты сделаешь в жизни; важно, какую систему координат ты создашь в молодости, чтобы оценивать свои поступки. В молодости влюбляешься, преступаешь границы – результаты этого важнее всей последующей деятельности».

«В конце концов, можно убивать – коль ты себе это разрешишь». Вот только обычно не разрешаешь. Может быть, никогда не разрешаешь.

Гейне вернулся в дом и допил вино. «Меня терзает то, что именно я прожил свою молодость. Правильно ли я пережил любовь, правильно ли обрел ее? Так ли прикоснулся к самому нежному? Очнись я стариком, я бы пришел на место, где уже все случилось. Мне было бы легче от того, что здесь уже кто-то умер».

19:29 

Вопрос "Как я только смог пережить подобный ужас" не является корректным вопросом. Это вопрос произвола, или, иными словами, воображения. Вопрос "как" по природе своей предполагает мифологию, ибо ответ на него в конечном счете уводит к трансцендентным и недоступным основаниям бытия. "Как" должно быть заменено на "ради чего". Ради чего я пережил подобный ужас, выжил? Ответ на него в конечном счете может быть получен, так как он обращен к доступной нам реальности, а именно повседневному опыту существования.

03:42 

Я шел от друзей к мертвым словам.
Я выпил несчастье, отдав счастье вам.
Вот только, увы, совсем не учел,
Что без меня счастье для вас не о чем...

@музыка: Ulver - Solitude

11:56 

Веселиться ради фотографий, встречаться ради новостей. Любить ради отношений - центр человеческой жизни потерян. Осталась только периферия. Периферия существует функционалом: "делать что-то ради чего-то". Когда этот функционал становится центром, основополагающим мифом - тогда-то человеческая реальность и начинает разрушаться.

читать дальше

@музыка: Prodigy - Poison

21:37 

"Дальше всех заходит тот, кто не знает, куда идти" (с)

18:50 

Религиозная, философствующая, психологическая. Сомнение.

Из 10000 вариантов выбрать наихудший –
Порок для человека, его судьба
Ведь сущность не в любви, не в жизни –
В стоянии на краю
Грех творит человека – так сказал
Христианский Бог, наковальня любви
Выбрать не себя, но всё – так творится история.

Коль быть просветом, закаляя разум,
Его творением обретая «нет»,
Иль избегать падения, тренируя уши,
В тиши европейской переживая Sein
Ум философствующий не дремлет
Когда пастух мудрее мудреца.

Задать вопрос, ответа ожидая
Иль знать ещё до всякого «Почём?»
Мне Афродита, рассудок затмевая
Стремится в повседневности подать урок
Богов прекрасные личины
И рожи разорванных богов
Прости любовь моя, я выбрал жизнь с другою
Раз жизнь с тобою мне обещала смерть.

Как будто подвиг совершая
Я потерял уваженье и почёт
Кого-то сверху, кто в небесах гуляя
Не резал сердца своего.

@музыка: Юта - От большого ума

17:03 

Чем больше может человечество, тем меньше может человек.

14:19 

Кладбище живых детей.

Если погода была солнечной, они гуляли. Дима всегда ходил только с Леной, только под руку – оно подставляли свои тела мягким солнечным лучам, нагревая свои члены до томительной истомы. Когда же шел дождь, лежали каждый по своим домикам под землей, делая вид, что перешептываются друг с другом, хотя никто никого не слышал. Дима знал, что Лена очень не любит дождь, да и ему самому монотонный шум падающих капель нагонял удивительную тоску – поэтому, чтобы отвлечься, он лежал неподвижно и мечтал о том времени, когда они с Леной будут жить по ночам и во время дождя в одном домике, вместе.

Потом, следующим солнечным утром, они вылезали наружу и стеснительно улыбались друг другу, робко вновь прикасаясь ладонью к ладони. Они всегда проходили только до ограды – дальше было нельзя, - и сквозь ржавые прутья смотрели внешний мир, на первый взгляд ничем не отличающийся от их собственного. Разве что не видно было ни крестов, ни камней чужих домиков, как будто земля там была дикая, принадлежала только самой себе.

- Люди там живут по другому, - иногда с внешней стороны к ограде подходил старик, учитель, как его называли дети, и рассказывал обо всем не свете, - С какой-то стороны ближе друг к другу, с какой-то слишком далеко. Я бы сказал, что та, с которой далеко, намного важнее. Но вам еще придется через нее пройти, забыть друг друга, а потом, если к тому будет достаточное стремление, снова встретиться, может быть даже жить вместе – и в конце концов, если повезет, вы умрете, даже не возненавидев друг друга.

Ни Дима, ни Лена не совсем понимали старика. Что значит забыть или возненавидеть? И поэтому они просто хотели ту, будущую, жизнь, где ничто не будет разделять их. Вас разделит страх смерти, говорил старик, но дети и этого не понимали. Пока еще день, они шли дальше вдоль ограды, иногда ложились на траву и, не мигая, вглядывались в небо, как всегда не отпуская руки.

- Я люблю тебя, - шептал Дима.

- И я люблю тебя, - отвечала Лена.

Редко когда они общались с другими детьми, редко играли все вместе в игры – в салочки или прятки. В любой солнечный день Дима и Лена не любили отходить друг от друга. Может быть потому, что когда шел дождь, каждый пытался представить себе будущую жизнь, о которой говорил старик, и каждый мечтал об общем домике. Но в самый темный и дождливый день нет-нет, да и закрадывалось странное предчувствие того ужасного будущего ощущения, когда не чувствуешь кого-то рядом, настолько, чтобы навсегда – и все потому, что тебе хватило сил кого-то забыть.

03:08 

Свобода - то, что мы делаем, когда нас никто не видит?

Или же то, что мы делаем, чтобы нас хоть кто-нибудь увидел?

01:58 

Сожженные руки брошенных богов,
Дразнящие языки отпиленных рогов
Никогда-никогда не оставят тех,
Кто придумал их ангелам на потех.
Эти гордецы, слепцы и герои,
Каждым шагом оставляя тень за собою,
Каждым вдохом призывая их мстить -
Никогда-никогда им прошлого не забыть!
Они найдут Создателя под луною,
Они выцарапают глаза Ему тленной рукою,
Будут петь Ему псалмы о любви,
Дабы выход, Ничтожный, уже не смог обрести.
Блуждать же Ему среди дверей и окон
Закованным в младенческий жертвенный кокон,
Каждый миг жертвовать ради тени теней,
Теряя Cебя в пустоте серых дней.

01:41 

Цитаты: Лев Шестов "Великие кануны"

1. Кто дает нам право вперед угадывать, что считается ценным в ином мире? Что там ценятся именно покой, радости, свет? Может, люди возлюбили там холод, тревогу, тьму, страдания?

2. И там лишь, где прекращаются все обязанности, приобретается величайшее, важнейшее суверенное право – право общения с последними истинами.

3. Философия же без противоречивых суждений либо была бы осуждена на вечное молчание, либо обратилась бы в тину общих мест и сведена на нет: философы это знают. В нашем случае то же: нужно признать, что мы одновременно и бодрствуем, и видим сны; нужно даже бывает иногда признать, что хотя мы живем, но уже давно умерли. И вот в качестве живых мы все еще держимся принятых синтетических суждений a priori, а в качестве умерших мы пытаемся обойтись без них или на их место поставить иные суждения, часто ничего общего с ними не имеющие, даже им противоположные. Философия чрезвычайно старательно занимается этим делом – и в этом, только в этом смысл того идеалистического течения, которое, начиная с Платона, никогда не исчезало из истории.

18:00 

Среди тех, кто ищет отказа.

Если необходимость заставляла его посетить зубного врача, он, если вдруг врач оказывался женщиной, всегда перед лечением приглашал ее на свидание, в одной только надежде, что ее отказ заставит чувствовать себя по отношению к нему смущенной, может даже пробудит жалость - в следствие чего она будет сверлить и резать предельно осторожно и безболезненно.

Его друг, зная, что алкоголь "развязывает ему руки", заставляя приставать к любой девушке в пределах видимости, будучи не в силах вообще не пить и, между тем, обожая свою вторую половинку и не желая ей изменять, в самом начале вечеринки всегда выбирал себе такую девушку для будущих пьяных приставаний, которая бы ему обязательно потом отказала, сохранив тем самым его верность.

И т.д.

19:13 

Сморщенная ситуация - ситуация, линейность прохождения которой как бы сжимается в гармошку, в следствие чего субъект прыгает от одной вершины связки к другой, переживая происходящее с ним через метафору обрезанных концов.

19:51 

Двести девяносто четыре меры ответственности

Виктора Вацлавовича судили в течение двухсот девяноста четырех лет. Двадцать второго ноября n-ого года в шестнадцать часов четырнадцать минут преступник приставил к его голове пистолет, дал в руки другой и приказал выстрелить в одного из двух людей напротив: перед Виктором стояли его давний друг и совершенно незнакомый мужчина. Случай, содержательно отнюдь не исключительный в человеческой истории. Однако после произведенного Виктором выстрела время как будто остановилось, точнее, остановился событийный ряд во времени, оно продолжало идти дальше, но в нем перестали происходить события, как будто этот выстрел был последним в истории человечества. Это очень сложно описать, никто так и не решился, но люди, продолжая действовать, ходить на работу, утратили способность совершать настоящие поступки, которые бы потом отразились в истории. Нетрудно понять, что все, что им в таком случае оставалось – это вершить суд над уже совершенным, и главным образом, над совершенным последним.

Виктор Вацлавович в возрасте двадцати четырех лет выстрелил в незнакомого человека и этим начал свою двухсот девяноста четырех летнюю историю, застать из которой смог только первые сорок два года. Юношу судили каждую секунду его жизни, днем и ночью, не прерываясь ни на секунду, всем человечеством. Вполне закономерно, что в последнее десятилетие своей жизни Виктор не выдержал и сломался – ему отказал всяческий дух и мужество, вследствие чего нервная система деградировала до растительного состояния. Конечно, никто не обращал уже на него внимания: он сидел в здании суда, неподвижно уставившись в потолок и пуская вязкую слюну. Сначала после смерти Виктора на его место еще приносили приготовленный портрет, но потом и от портрета отказались – обвиняемый окончательно стал символом, пережившим свое тщедушное физическое воплощение.

После того, как время остановилось, умы людей будто замкнуло, их мысль и решимость остановились исключительно на единственном вышеназванном казусе; все они знали, что Виктор виновен, но предстояло еще ответить на вопрос: почему? Первые десятилетия суда были посвящены как раз этой проблеме. В чем же виновен подсудимый? Не в убийстве, ибо он действовал по принуждению – хотя и к этому выводу пришли далеко не сразу. Ведь юноша мог и не стрелять, заплатить своей жизнью за чужую жизнь. Однако после многочисленных дебатов судьи пришли к выводу о том, что требовать от человека, фактически, самоубийства (ведь подсудимый знал, что не выстрели он – и умрет) – не гуманно и бесчеловечно. В своем выстреле Виктор был несвободен, и потому за сам выстрел судим быть не может. Однако кое в чем он свободен все же был: в выборе жертвы – и именно в мотивах этого выбора и следует искать его вину.

Виктора судили за его ценностные приоритеты. Предрекая на смерть дальнего, а не ближнего – оставался ли он в рамках человеческого общества, был ли он в этот момент человечен? Защита строилась на простом суждении: конечно же оставался, ибо оставляя в живых своего друга Виктор выбирал все самое в себе человеческое, любовь и дружбу. Однако окончательный вердикт был неумолим: подсудимый был осужден за бесчеловечность и преступление против человечества. В чем же состояло данное преступление?

«Разумеется, - рассуждал сер Гилмор, один из самых знаменитых прокуроров Виктора, - спрашивая себя, а не поступает ли подсудимый против человечества, мы никак не можем обойти стороною вопрос: что такое человек? Понимая всю безнадежность данного вопроса, всю его бессмысленную глубину, я предпочитаю поставить его несколько иначе: что есть в человеке специфически такого, что делает его человеком? То есть, иными словами, чем определяется человечность в человеке?» Таковым нечто в конце концов была принята способность к коммуникации. «Человек, - не без доли риторического тумана говорил Гилмор, - есть настолько человек, насколько он безумен понять нечто отличное от себя, что угодно, от камня до Бога».

Человек, замечало обвинение, есть настолько человек, насколько он способен к общению. К осознанному общению. Точнее даже не к общению как таковому, но к готовности к такому общению. Человек есть настолько человек, насколько он стремится понять не только себя, но и другого человека. И если мы и называем человека существом свободным и исходим из человека как существа свободного, то только потому, что предполагаем в нем возможность выходить за пределы себя. И даже не только к другому человеку, но и к животному, и к Богу – и даже камню. И до той поры, пока он каким-либо образом ограничивает это иное – он утрачивает в себе свою собственную сущностную основу. Коль скоро какая-либо культура признает ценность жизни только за определенной группой людей – она бесчеловечна, и она точно так же бесчеловечна, если оставляет такую ценность только человеку и никому иному.

Поистине к странным заключениям двигался человеческий ум. «Это суд, - кричал один из участников обвинения, - А суд должен двигаться до конца. Он должен довести мысль до конца, до абсурда – ибо только в таком случае мы и способны основать с полной осознанностью и глубиной на ней свое окончательное заключение». Абсурд заключался в том, что даже убийство таракана представлялось преступлением против человечества. «И между тем я вам скажу, насмешникам, что только вот благодаря такому абсурду и способен осуществиться человек как нравственное существо, в подлинном и неопределимом смысле этого слова!».

Конечно, нельзя воспринимать все слишком буквально – замечали обвинители. Общаться с деревом – не значит общаться с видимой древесиной, но с чем-то, что возможно скрывается за этой древесиной, пусть даже это что-то и не способно ответить каким-либо привычном образом. Человек есть настолько человек, насколько он распознает такое невидимое. Человеческое, нравственное предполагает невидимое, дальнее. Дальнее, потому что, хотя оно вполне и может быть рядом, до него еще надо дойти, то есть суметь увидеть. «Если мы останавливаемся только на том, что видим – мы, знаете ли, уже не люди, только животные. Или боги, которые видят все». «Конечно, в видимом нами мире происходит много страшного, люди убивают друг друга. Я срываю цветок, чтобы подарить своей девушке – и уже в какой-то степени бесчеловечен, моя любовь демонична. Слишком человек, на самом деле, означает то, что я никогда не могу быть до конца человечен, я всегда еще и животное, и бог. Но если, срывая цветок, я думаю не только о девушке, но и о цветке – кажется, только тогда я и становлюсь, позвольте выразиться, «человеческим человеком». Стоить заметить, что вся абракадабра состоит в том, что человеческое в нас не позволяет оставаться только человечности – ибо оно всегда есть и стремление к иному, к дальнему».

В чем же виноват Виктор? В самом простом – выбирая к жизни более близкое к себе существо, то есть своего друга, он исключил из своего бытия иное. Подобно животному, он ограничил свой мир только близким, видимым – не пожелав узнать нечто новое, уничтожив его. Виктор уже знал своего друга, и, коли существует вечная жизнь, они уже в любом случае встретятся – с тем же человеком, которого он убил, они не встретятся теперь никогда. Никогда. И поэтому Виктор виновен.

Удивительный процесс, удивительное решение. В чем-то, возможно, правильное, в чем-то, конечно, слишком общее.

17:56 

И вот без причины
Всегда без причины
Я увидел тебя
Как будто ребенок
Всего лишь ребенок
Коснулся тебя

И вот душа плачет
Как дождь она плачет
Все ищет тебя
И сердце покойник
Мой жалкий покойник
Уж любит тебя

Напало ненастье
И чувств моих страсти
Погубили тебя
Как будто я молод
Еще слишком молод
Любить до конца

@музыка: Пикник - Существо

02:35 

Иррациональная бредовая нелюбовь.

Она уже построила свой огромный-преогромный замок из чертовых железных розовых облаков, и он летел прямо к нему, к этому вонючему-перенахренухожему мужику. Тот-то думал, что это замок любви – но, на самом деле, то был Замок Иррациональной Бредовой Нелюбви – так по крайней мере его называл Би. Она же просто звала его слишком-здоровой-для-какашки шишкой (потому что ей в детстве на голову упала шишка). Просто и радикально. Как раз для такого как он, этого мужлана. Какого? По-пидерски-сладкого-ублюдка-выворачивающего-свои-толстые-карманы-ради последних-грошей-для-нее-и-слишком-жадного-для-того-чтобы-потратить-их-на-себя.

- Радикально, - резюмировал Би очередное название, грязными (короткими) ногтями отрывая фильтр.

- Так оно и есть, - почти равнодушно резюмировала она.

Би щелкнул зажигалкой и прикурил от пламени. Ей слишком нравился этот жест, чтобы не ждать его, затаив дыхание.

- То есть оно конечно правильно, он подстилка, - Би широко выдохнул, - Но все же слишком радикально для того, у кого должна быть душа.

Она вдруг поняла, что больше всего ей нравится то, что она хочет облизать его сосок и ей совсем плевать при этом на чувства.

- Пока что мне можно все, - пожала она плечами, в конце досадуя на неприятный привкус прозвучавших слов. Что-то в них было горькое.

- Конечно, - Би вошел во вкус сигареты, утратив от этого всякое очарование, - Природа позволяет молодым женщинам все – правда, и рубит потом не по-детски…

Ей надоел разговор.

- Слушай, - продолжал парень, - С чего же ты так ненавидишь тех, кто тебя любит? С того, что тебя отец изнасиловал, что ли?

- Да не насиловал он меня. Я все выдумала.

- Зачем?

- А может и не выдумала. Не помню.

Сначала она думала затянуться с его сигаретки, но теперь бумажный корешок представлялся слишком мерзким, даже слюнявым.

- Ладно, я пошла, - бросила она.

Они стояли на берегу озера, в маленьком овраге. Она подтянулась на выступающей ветке и, скользнув на землю, пошла по траве.

- Сучка, - улыбнулся Би. Скорее разочарованно, чем довольно.

А ее ждал мужчина, с букетом роз, денег и шарма. Конечно, с алкоголем, задним сиденьем машины и номером в гостинице. Еще любовь. Но на него уже мчался ее замок, во всю мощь своих задних (с оттенком вульгарности) турбин. Ух, как она обожала это свое девчачье презрение!

закрывая глаза...

главная