17:45 

Миша

Димиэль
Можно воспринять/придумать что угодно. Представить все это в любом удобном для вас свете. Например, наше фильмообразное/клиповое мышление с легкостью представит машину времени – эдакую, знаете ли, небольшую конструкцию из кожаного сиденья, железных опоясывающих его трубок и какого-нибудь мигающего генератора сзади – и усталого, потрепанного человека с намокшими волосами, под моросящим дождиком так по-человечески неуклюже забирающегося внутрь. Можно даже придумать (хотя это уже сложнее) общество, позволяющее пользоваться этой машиной не только/ни сколько ученым, но преступникам, готовым повернуть вспять причиненный обществу и прежде всего своей душе ущерб. И картина, с моральной точки зрения, становится глубже, если предположить, что каждое такое путешествие уничтожает то «настоящее», из которого отправляется грешник. Навсегда. Способны ли мы представить такое общество, которое готово пожертвовать собой ради одной лишь духовной чистоты своего представителя? Просто представить, несмотря на «реализм», на то, что такое общество реально неосуществимо? Представить, чтобы только искреннее пережить тот момент, когда этот один единственный преступник возвращается назад из теперь уже «ниоткуда» и говорит своему прошлому, себе ребенку простую и пронзительную фразу:
- Прости меня, дружище. Теперь я знаю, как надо…

Миша.

Красота. Вот это слово/образ, которое позволяет отцепиться от себя, забыться где-то еще, не только в своем теле. Пусть даже только на секунду. Хотя бы на маленькую секунду. Затеряться среди этих туманных рек, расплывающихся от сотен свечей, расставленных по всей комнате. Как будто эти реки – тысячи зарождающихся времен, каждое из которых скрывает вселенную и миллиарды судеб, заполняющих эту бедную комнату с крохотной кроваткой в углу, с идеально застеленными простынями, с маленьким девятилетним мальчиком на них. «Миша и миллионы уходящих жизней» - так бы, наверное, он назвал свою книгу, если бы успел ее написать.
Мише нравилось теряться в этом дыму, ему нравилось забывать что-то. Забывать этого странного парня напротив, высокого, с всклокоченными волосами, несуразным носом и болезненного вида кожей, все время повторяющему «прости». Забывать маму, которая иногда сидит рядом и плачет, и сестренку, маленькую и серьезную, и собственную беспомощность, вязкую слабость, от которой он не может прикоснуться ни к той, ни к другой. «Я просто немножко заболел», - думал Миша, погружаясь в тот океан, который образовывал поднимающийся к потолку дым. И океан, и каждая частица впадающих в него рек говорили с ним, как будто ему надо было успеть узнать и запомнить что-то очень важное, перед тем, как случится что-то еще более важное. И Миша слушал. О теории вероятности, о клетках и их строении, о зоопсихологии, о космических телах, о числах, о квантовой механике и теории относительности, о формуле воды, о строении земной коры, о крокодилах, о писателях, о странах, созвездиях, предсказаниях, религиях, политических деятелях, философах, поэтах, пирамидах – слова сцеплялись вместе и оседали где-то в невидимых кармашках Мишиной души, и их было столько, что мальчик все больше удивлялся, сколько же в ней помещается этих кармашков, как же их много. Он бродил среди всего этого великолепия, куда-то все дальше и дальше, постепенно теряя очертания комнаты и свечей.
Он засыпал и видел сны. Сначала о себе, о своем прошлом, потом об этом пугающем его юноше напротив. Видел его за учебниками, во дворе на площадке, за компьютером, в школе. Видел, какими глазами он смотрит на одну девочку, слышал его признания в любви. Видел, как у него вырастают усы и волосы на груди. Присутствовал на выпускном вечере и поступлении в институт. Был рядом в тот вечер, когда он впервые напился и разбил стекло чьей-то машины. Нюхал квартиру и дым от гашиша, вслушивался в смех и разговоры на балконе о дружбе. Читал курсовые работы и сломанные стихи. Плакал на похоронах лучшего друга и первый раз занимался сексом. Принимал наркотики и был счастлив. И шел вперед, сначала гордый, а потом растерянный. Теряя сначала дальних, а потом и близких знакомых. Шел вперед к страшному, безобразному убийству, к кошмарам по ночам и собственной смерти.
И сидел сейчас, перед самим собой, таким холодным и маленьким, подстроив собственную смерть в автокатастрофе. Сидел, повторяя бесконечные извинения, зная, что единственный, кто сегодня по-настоящему умрет – это он, навсегда, на все вечные времена. А мальчик – Миша – на дне океана уже видел свет и коридор, в конце которого люди. И ему было очень одиноко и страшно идти туда, но не идти он не мог. И он шел, оставляя позади себя самого себя, такого старого, свое будущее, по чьей-то милости превратившееся в ангела смерти, навсегда отрезавшее к себе путь, растворяющееся в столь неподвластном никому ничто…

И представьте теперь, что, может быть, нет никакой машины времени, что дело, может быть, не в ней, а в ангелах и бесах. И человек вовсе никуда не садится, но воплотившись в ангела летит к своему прошлому. Наверное, стоит представить себе этот момент, чтобы только увидеть будущее, этого мудреца, который не знает, как надо, не знает, что действительно стоит изменить и может предложить лишь смерть. Смерть, как единственное лекарство от запятнанной души. Может быть, представив это, вы отчасти коснетесь всей той дали, что так часто содержится в самой обыденной фразе. «Прости меня, дружище…».

URL
   

закрывая глаза...

главная